Шли по парку к могиле, куда мы уже ходили вчера, да начинал накрапывать дождь, опускался неслышно на голову, на плечи. Стало от дождя, от самого ощущения этого, живее. Все повторялось, второй день подряд ходим на моги- лу - и это рождает чувство, что могила не чужая, а нами, что ли, открытая в лесу, знакомая до обычности. Из всех людей взгляд мой застревал на девушке с красными розочками, лет шестнадцати. Она волновалась, а никто вокруг не волновался. Если замечала она взгляды, то краснела, смущалась. С ней об руку шла девчушка, наверное, младшенькая, которая ничего не чувствовала и не понимала, вертясь и приставая с напором к сестре, до самой могилы не замолкая, на все у нее хватало сил с излишком, а такой тихости бессилия и терпения, вольных и ровных, что гладь плывущего пред глазами парка, она в душе не ведала. Я шагал и понимал, что ничего не чувствую в этой минуте и она для меня уже прошлое, которое я, сам не заметив когда, успел прожить наперед.
Дойдя до круга, вытоптанного у могилы, столпились и ждали с минуту Битова. Верно, стеснялся Владимир или ему хотелось, чтобы этот день оказался значительным и теми словами, что произнесут у могилы; "Солженицына приглашали, говорят, а он не приехал!", "Что вы говорите?!", "Cолженицын?", "Cолженицын не приехал!" Эта пустая стеклянная минутка видной была насквозь, оказываясь своего рода картинкой к моим мыслям.