Это в крестильне бывает так, что происходит, со стороны глядя, что-то нелепое - разных возрастов люди, подростки, младенцы на руках, даже пожилые женщины, ходят в пустоте холодных стен вокруг священника, а совершается таинство. То, что называлось "первыми яснополянскими чтениями", завершилось часа через три. Но с задних рядов вдруг встал и попросился произнести речь неизвестный человек лет сорока, явившийся здесь сам собой одиночка - один из тех безмолвных истуканов, что слушали, когда выступали унылой чередой литераторы.

Это родило на мгновение замешательство, все стали оборачиваться и разглядывать искоса топорного склада мужчину. Вышел он кособоко и встал с краешка стола, стоял же, а не садился от сильного неестественного волнения, так что весь дрожал. "Тут выступали товарищи писатели, сказали много верных и точных слов, и я тоже хочу сказать..." - начал он говорить по-военному строго и грубо - верно, он и был из военнослужащих, но уж обносившийся, отставной. "Имя Льва Николаевича Толстого для меня святыня. Я прочитал все его труды и не могу говорить о нем без слез... Лев Николаевич - это... - и тут он не выдерживает, глаза его блестят от слез. - Это, товарищи... мужчина делается махоньким и горько плачет. - Это... Это... Простите, товарищи, меня душат слезы, я не могу говорить!" Он срывается и отбегает, усаживаясь в последнем ряду, где потихоньку успокаивается, каменеет в своей человеческой скорби.

Следом, в порыве того же обожания, выходит на середину загадочная молодящаяся женщина. Я пишу, что она была загадочной, вот по какой причине. Когда мы сидели прошлым вечером у Битова и подкармливал он нас копченой колбасой, то и эта женщина присутствовала в нашем кружке едоков, хоть никто, казалось, и сам Андрей Георгиевич, не знал, кто она такая и откуда взялась. Но выглядела она даже значительней Битова, которому задавала то и дело вопросы: "Расскажите о своем творчестве", "Какие у вас дальнейшие творческие планы?", принуждая, точно б учительница, отвечать, и называла сама себя поэтом.