Вот ждут Битова целую эту минуту, точно и вправду возможно явиться человеку через минуту там, где его минуту до того не было, быстрей времени самого; cлова, что "Андрей Георгиевич нас догонит" полны были смысла, но уже и пусты, потому что если человек пропадает из времени, то никого он уже не догонит и в минутку эту, одну-единственную, место его заговоренное будет пусто, а другой минуты ждать невозможно, да и ничего она уже не значит. И вот Андрей Георгиевич опаздывает, а после минуты спохватывается Владимир. Цветы возложили под засеки из живых елочек, и он сам говорит коротенько, просит минуту помолчать в память о Льве Николаевиче, а потом благодарит "всех, кто приехал".

Люди возвращались с могилы и снова собирались в том маленьком зальчике, больше похожем просто на просторную комнату, уже в доме Волконских, где администрация. Я сразу с облегчением решил, что начинается работа, - мысль о работе за двое этих суток стала даже выстраданной, а после сегодняшнего неприкаянного утра так и вовсе жаждалось работы, хоть бы дрова послали колоть. Только приводил в растерянность этот зальчик, в котором сидели женщины с дочками и те же, кто приехал выступать. И, куда ни глянешь, яблоки поставлены, даже на столе заседания, вместо графина с водой. Однако то, что воротились только-только из зыбкого серого парка и будто кого-то покинули, хранило и в зальчике торжественную высоту.

Первым досталось говорить Битову - точно в штрафную. Он зашел откуда-то издалека и завершил на том, что Толстой все предсказал и без нас, а мы только блуждаем в этой правде.

После его выступления многим стало некого слушать - и зал поредел. Так редел он после каждого выступающего, по убывающей, покуда не остались те, кому не для чего, не с кем или вовсе некуда было уходить. Когда настал мой черед, то я зацепился за речь Битова и сказал о своем понимании правды у Толстого, но косноязычно, потому что пугался горстки застывших слушателей, глядящих на меня метров с двух.