— Ну зачем ты глупишь?

И слово это было странное — «глупишь»… Я забросила книгу в огород и ушла. И с тех пор по-детски безжалостно смеялась над ним. Он никогда не сердился, беззлобно улыбался и объявлял:

— Дите ты еще, Танька-Встанька.

И бабушка его тоже не ругала меня за это. Низенькая, толстая, как шар, с седыми волосами над губой и на скулах, она говорила ему:

— Ты бы, Костя, побегал лучше с Танюшкой, чем сиднем сидеть над книжкой. Засохнешь, старичок!..

А он лукаво поглядывал на нее и тоже шутливо отвечал:

— А по тебе, бабушка Шура, не видно, чтобы к старости люди сохли!

И она, вынув изо рта вечную папиросу, колыхалась всем телом, весело и негромко смеялась.

В середине лета появились его отец с матерью, загорелые, шумные, с рюкзаками за спинами: вернулись из какой-то экспедиции. И на неделю в нашем доме установился праздник. Родители Кости пели, плясали, шумели на весь дом. Покупали вино, закуски, угощали всех. И веселье их было таким непосредственным и здоровым, что мои мама и отец, другие дачники ни в чем не перечили им. Получилось даже как-то так, что они заняли на это время лучшую комнату в доме.

А в один из вечеров мой отец позвал Светку, и они вместе с Костиным отцом и Костей долго разговаривали с ней. Мне было обидно, что позвали не меня, и я слушала у раскрытого окна. Их вопросов я не понимала, они, наверно, заставляли Светку решать какие-то задачи. То есть заставлял отец Кости да иногда что-то негромко говорил Костя, а мой отец молчал. И лицо у него было радостно-взволнованное и почтительное, точно у младшего. Потом отец Кости сказал:

— Ну-ка, ребята, выйдите.

И когда Костя со Светкой вышли, по-свойски положил руку на колено отца, говоря:

— Ты, Петр, учи эту девочку, понял? Это одна из главных задач твоей жизни, так себя и настраивай. Я, брат, в таких делах не ошибаюсь. Вот на днях привезу ребятам кое-что из города, пусть руками приучаются работать.