Этот период, до знакомства с Анатолием, делится как бы на две части: сначала я жила, ни о чем не заботясь, а потом уже делала все, чтобы как можно удачнее выйти замуж.

В первую осень я много помогала маме по хозяйству, продавала на рынке овощи, молоко, мясо — мы забили кабана. Варила, солила и квасила. А по вечерам развлекалась, как и раньше. И была довольна: почти все мои одноклассники заняты днем в институтах или на производстве, а я по-прежнему дома и относительно свободна. И отец с матерью не торопили меня с устройством на работу, хозяйственных дел у нас было предостаточно. Мама так и говорила:

— Ну что, принесет Таня в месяц рублей четыреста — это по старым деньгам, конечно, — так она за день на рынке больше половины этого выручает!

И только Светка как-то поздно вечером, когда мы легли спать в нашей с ней комнате, негромко сказала мне:

— Слышишь, Тань… Иди куда-нибудь работать. Обязательно иди! Иначе окончательно превратишься в пригородную торговку.

А я лежала голая в постели, скинув одеяло, забросив руки за голову, вся еще полная звуками танцевальной музыки, смеха, оживленного говора, запахами ночи, поцелуями Лешки… Ничего даже не ответила Светке, только улыбнулась свысока и пренебрежительно.

— Слышишь, Тань!.. — повторила она. — Ведь ты погибаешь!

Я засмеялась, спросила:

— Жизнь все лучше делается? Ну, во всесоюзном масштабе?..

— Ну лучше… — недоумевающе ответила Светка.

— Значит, и таким, как я, лучше жить будет!

— Делается! — фыркнула она и приподнялась на локте. — Ишь раскинулась, как тигрица! Если никто не будет делать жизнь лучше, так сама она не сделается, не надейся!

Зимой работы дома убавилось. Зинка стала продавщицей в гастрономе, Лешка учился в институте физкультуры, вечерами задерживался на тренировках. Рано темнело, в город на танцы надоело ездить, а в нашем Доме культуры они были только по субботам и воскресеньям. И мне стало скучно. Тогда мама устроила меня в наше пошивочное ателье ученицей. И проработала я в нем, кажется, месяца два или три.