— Тоже не помню.

— У пострадавшего сильно разбит затылок…

— Да, теперь вспомнил: по затылку я его и шандарахнул.

— В связи с этим хотелось бы уточнить: пострадавший — что, бросился на вас задом?

— Н-нет.

— Почему же удар пришелся по затылку?

— Не знаю… Может, это он упал на затылок?

— «Не помню», «Не знаю»… А как вы в таком случае объясните вот это место из свидетельских показаний вашей уборщицы: «А когда он с бритвой кинулся, я испугалась, что зарежет нашего зава, и ударила по голове помойным ведром»?

Похламков спрятал глаза.

— Видимо, так и получилось.

— Зачем же пытались запутать следствие?

— Так если по совести, главная вина-то моя, вот и…

— Понятно. Только хотелось бы уточнить такую деталь: если бы уборщица не успела нанести удара, вы сами ударили бы пострадавшего?

— Обязательно и непременно!

— В целях самообороны, естественно?

Было похоже, следователь ждал подтверждения — такое давало, как догадался бы и ребенок, возможность оправдания не столько его самого, сколько теперь уже Фени: не ударь она, все равно ударил бы Похламков. Скажи он сейчас «Да» — и следствие будет прекращено, дело закрыто.

Следователь ждал от него «Да», но именно в теперешней ситуации, после всего, что произошло, Похламков не мог позволить себе солгать. Даже во спасение.

— Так я пишу: в целях самообороны, — склонился следователь над листом.

— Нет, нет, — возразил Похламков, — я его, стервеца, без всякой самообороны в тот момент вздул бы! Непременно!

Следователь поглядел на него внимательно.

— То есть?

— Понимаете, дурь над парнишкой верх взяла.

— Хотелось бы уточнить, что имеете в виду, какую конкретно дурь?

— Нечестность всяческую и хамство.

— Насчет хамства мне судить затруднительно, а что касается нечестности, то, насколько я уловил…