Н и к т о из писателей не ставил так остро перед руководством стра ны вопросы о цензуре и свободе печати, как это делал Булгаков. Цитируем: «Борьба с цензурой, какая бы она ни была и п р и какой бы власти она ни суще ствовала, – мой писательский долг, так же, как и п р и з ы в ы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что если кто-нибудь из писа телей задумал бы доказать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, пуб л и ч н о уверяющей, что ей не нужна вода». Называя это свое свойство «чертой творчества», Булгаков указывал, что в тесной связи с этой ч е р т о й находятся и все остальные: «…черные и м и с т и ч е с к и е краски (я – м и с т и ч е с к и й писа тель), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, кото рым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционно го процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противопоставление ему и з л ю б л е н н о й и Великой Э в о л ю ц и и, а самое главное – и з о б р а ж е н и е страшных черт моего народа…»

Несмотря на столь откровенное изложение Булгаковым своих политиче ских взглядов, все-таки нельзя не заметить, что преподнесены они в общей п р и н ц и п и а л ь н о й ф о р м е и не содержат конкретики «бесчисленных уродств нашего быта». Между тем писатель был чуток к малейшим проявлениям не справедливости, некомпетентности, хамства («от хамов нет спасения»), по литической дискредитации и проч.

Особенно его интересовали оценки происходящих в стране событий со стороны людей, способных самостоятельно выразить свои мысли и чувства. В декабре 1928 года Булгакову был передан конверт с письмом, написанным броским мужским п о ч е р к о м и подписанным весьма интригующе: «Виктор Викторович Мышлаевский». И с т о р и я этого письма неизвестна, но важно от метить: Булгаков хранил его всю свою жизнь. Хранила его и Е.С.Булгакова, а затем – в составе архива писателя – передала на государственное хранение, не оставив, правда, при письме пояснительных пометок.