Он верил — все будет хорошо. Она поймет его. Если его отказ взять собаку и вызовет у нее досаду, не может быть, чтобы она не преодолела минутное недовольство. Артемий Николаевич постоял, справляясь с волненьем, и позвонил. За дверью тявкнул Тедди и тотчас умолк. Никто не шел открывать. Артемий Николаевич позвонил еще — подлиннее. «Кто там?» — послышался ее тихий голос. Он ответил. «Кто-кто? — переспросила она. — А-а, это вы…» Дверь слегка приоткрылась. Она стояла, держась за ручку и как бы раздумывая — впускать его или не впускать.

Из передней тянуло тяжелым запахом — застарелым табачным дымом, винным перегаром. Артемий Николаевич понял — в доме мужчина. Должно быть, приехал сын.

Из комнаты доносился разговор — чередование вопросов, ответов. То ли говорили двое, то ли один, — понять было трудно. Вдруг что-то грохнуло, кажется, упал стул.

— Кыто… Кыто… ттам? — разминая слова, спросил пьяный голос.

— Уходите, уходите… Потом… — прошептала Ирина Николаевна и захлопнула дверь.

— К-кого т-там?.. Я тебя спр-р-рашиваю…

Артемий Николаевич стоял еще у двери. Зачем? Сердце его тяжело стучало. Он слышал ее голос — убеждающий, успокаивающий. Потом она вскрикнула: «Оставь, оставь, не трогай!» И тут же раздался собачий визг — громкий, отчаянный. «Негодяй! — крикнула она, плача. — Не смей!» И опять визг, а потом скуленье — долгое, жалобное.

До самого низа, до последней ступени лестницы Артемий Николаевич слышал, как скулит собака. И еще он слышал — или это мерещилось ему? — горькие всхлипы плачущей женщины.

«Как ужасно, как отвратительно, — думал он, а может, даже говорил вслух, торопливо шагая по мостовой. — Талантливый человек, обаятельная женщина и… какое-то пьяное животное». Ему представилось, как негодяй выкручивает ей руки, оставляя на них синяки.

Артемий Николаевич стиснул зубы и застонал.

Он не выносил пьяных. Боялся их. Сталкиваясь на улице с нетрезвым человеком, всегда отводил взгляд в сторону.