Пора пил водку с друзьями и с шаманом Корфой за перегородкой на обыкновенных нанайских нарах за низеньким привычным столиком. Здесь было все обычное, как во всякой нанайской фанзе, если не считать стоявшего в углу шкафчика с посудой.

Выпив три чашечки водки, Американ стал прощаться, ссылаясь на занятость, обещал вернуться вечером и вышел из дома.

— Не люблю этого хорька вонючего, — сказал он на улице. — Всегда хвалится своим богатством. «Я самый богатый на Амуре нанай! Я самый, я самый…» Где его богатство? Дурак, не знает он, что на Амуре есть нанай богаче его, да только они не хвастаются. Видел у него стулья какие, шкафчик, стол, кровать? Кровать для виду поставил, или, может, молодые на ней спят, а сам на нарах спит. Обожди, хорек вонючий, мы тоже не последние, увидишь.

— Ты тоже о богатстве любишь говорить, — улыбнулся Пиапон, — хочешь разбогатеть, а богатые почему-то тебе не нравятся.

— Много ты понимаешь! Будь богачом, но не хвались.

— Он и не хвалился.

— «Не хвалился», а видел, как важно сидит, как… Одним словом, сволочь он, хорек вонючий.

«Чего-то не поделили, что ли?» — подумал Пиапон.

— А-а, Американ, друг мой самый большой!

У дверей дома Валчана стоял высокий, широкоплечий, с черно-коричневым лицом рыбака, человек. Это был хозяин дома Валчан Перменка. Американ подошел к нему, они обнялись, похлопали друг друга по спине. Потом Валчан по-русски, за руку поздоровался с Пиапоном и пригласил их в дом.

— Катя, талу нарежь, есть приготовь скоренько, — распорядился он и, повернувшись к гостям, продолжал: — Приехали к нам вчера трое русских, двое молодые, а третий, видно, старший, с бородкой остренькой, усами, какой-то обросший, худенький и в очках. Ученые, говорит, мы, а сам интересуется такими безделушками — смешно! Здесь рядом со стойбищем есть большие камни, на них лоси, лица страшные начерчены. На некоторых завитушки точь-в-точь такие, какие наши женщины пальцами рисуют на черемуховых лепешках — дутун.