Гордо задрав нос, меланхолически попыхивая дымком мотора, выходила навстречу волнам грязноватая рыбацкая шаланда. Экипаж ее — четверо пожилых, одетых в самую, что ни есть рвань (особый рыбацкий шик), даже не смотрел на яхтсменов. Рыбаки знали: для воскресного дня есть одно-единственное стоящее занятие и ко всем, кто этим занятием пренебрегал, относились со снисходительной жалостью. Не обращали ни на кого внимания и скутеристы, или, как их еще кличут в шутку, «ныряльщики». Прозвище дано за коварное свойство скутера чуть что переворачиваться и выбрасывать в море зазевавшегося рулевого. До половины выскочив из воды, стремясь окончательно оторваться от нее и взлететь, завывая мотором, оставляя за собой лихой пенный след, скутера метались по гавани, то и дело проскакивая под носом яхты или швертбота. А гоночные лодки, длинные и узкие, как ножи, разрезали воду неторопливо, размеренно помахивая веслами.

Яхт-клуб принадлежал судоремонтному заводу. По одну сторону искусственного заливчика спортивной гавани были дощатый павильон с наблюдательной вышкой для вахтенного матроса и яхтенный причал, а по другую — начинались заводские цехи, высилась громоздкая железобетонная коробка плавучего дока. Док держал пароход «Воронеж». Вне родной стихии пароход выглядел необычным и неуклюжим.

Воздух над доком, над металлическим пароходом казался тягучим и желтым. Солнечные лучи вздрагивали, было видно, как воздушные токи поднимаются к высокому небу, белесому в зените. Небо раскинулось над заводом, над портом, над городом, над морем, сливаясь где-то далеко-далеко с туманной голубизной безграничного простора — голубизной, пронизанной солнцем, напоенной соленым ветром.

Костя Иванченко видел море, наверно, каждый день всей своей двадцатитрехлетней жизни от самых юных лет. Сладко и тревожно сжималось сердце, когда смотрел в неясную даль горизонта. Раньше он не замечал этого чувства, не сознавал его. Однажды вечером посмотрел Нине в глаза. Смотрел долго. Девушка не отводила взгляда, и в коричневых глазах ее было что-то такое, что раньше видел он только в морской дали. Стало томительно и хорошо.