Порывы «горишняка» не долетали в заливчик, здесь было тихо. Маленькие волны, шелестя, ударялись о бетон пирса. Их голос успокаивал, баюкал. Разве можно вмешиваться в чужие дела? Не нравятся товарищи по яхте, бросай «Тайфун». Михаил понимал: не сделает, не бросит… «Тогда что же?.. Ничего. Совсем ничего…»

Поднялся со скамьи и пошел домой. А ночью долго ворочался на горячей постели, никак не мог заснуть.

Утром от этих дум остался странный осадок — прозрачной и приятной печали. Хотелось настроиться на грустный лад, а молодое сердце не принимало грусть, радовалось свежему утру, солнцу, морской синеве, рабочему гулу, который стоял над доком.

Михаила послали работать в трюм «Суворова», где второй день приваривала угольники к пиллерсам Нина. Настроение его поднялось еще больше.

Трюм был гулкий, пустой, прохладный. Центр его освещали солнечные лучи, образуя на палубе вытянутый квадрат, в закраинах сгустилась темнота. Синие всполохи электросварки залетали в углы и там гасли. Пахло, как во всех корабельных трюмах, — зерном, железом, углем и еще чем-то неуловимым, присущим только трюму. Сквозь широкую горловину люка было видно синее небо и белые облака, и если смотреть на пушистые горы, то казалось, что пароход плавно движется, а они стоят на месте.

Кроме Нины и Михаила в трюме не было никого, и может поэтому парень и девушка за все рабочие часы не обменялись ни словом, каждый молча делал свое дело. Когда прогудел гудок перерыва, Нина первой отложила электрод, сняла предохранительный щиток.

— Устала, — сказала девушка и сладко потянулась, заложив руки за голову. Михаил покраснел от мысли о том, как напряглось под комбинезоном ее мускулистое, гибкое тело. Не ответил, отвел глаза.