— Давай поедим здесь, — предложила Нина. — В столовую не пойдем.

— У меня с собой ничего нет.

— Моего хватит на двоих. Мама положила, будто на Северный полюс. Глянь.

Развернула пакет, вынула термос, хлеб с брынзой, куски жареной рыбы.

— Что ж, давай.

Сели прямо на металлическую палубу, «по-турецки», друг против друга. Она аппетитно откусывала от большого ломтя, лукавые глаза глядели весело.

— Ты «Три плюс два» видел? — спросила Нина, утолив первый голод. Отвинтила кружку-стаканчик термоса, налила кофе, протянула Михаилу. — Пей.

— Сперва ты… Не видел.

— Ладно, сперва я. Мы с Костей вчера смотрели, хорошая картина, смешная.

Отхлебнула из стаканчика и, следуя какой-то своей логике мыслей, заключила:

— Мы с Костей смешные не любим.

— А какие?

— Героические. Про партизан, про войну… Смотрю и думаю: вот мой отец показан.

— Он военный?

— Партизаном был; Здесь, в Одессе. В сорок третьем году, двенадцатого января, они фашистский склад взорвать хотели,

Замолкла. Где-то протяжно и грустно прогудел паровоз.

— В бою погиб? — после паузы тихо спросил Михаил.

— Мой в бою, Костяного раненым взяли. Через два дня повесили.

— Костиного?

— Да. Я же говорю, они фашистский склад взорвать хотели.

— Так твой и Костин отцы в одном отряде были?

— Конечно.

— Ты и Костя давно знакомы?

— Сколько себя помню.

Снова пауза. Он сказал:

— Неудобно так сидеть — ноги затекли. И холодно здесь.

— Прохладно, — возразила Нина. — В трюме всегда прохладно.

Он не ответил. Ему теперь все не нравилось и вдруг потерялась нить разговора. Спросил:

— А работаешь давно?

— Я после десятилетки в контору попала, в артель делопроизводителем. Вот тоска-то! На второй день говорю Косте: «Сбегу».