Агничка вошла первой и скользнула взглядом по тумбочкам. На самой дальней из них, у окна, рядом с толстенной книгой, в банке с водой стояли подснежники. Они успели ожить, поднять хрупкие головки.

Девушка перевела глаза на исхудавшую женщину, быстро прошла к ней. «Какая красивая», — подумала она, охватывая восхищённым быстрым взглядом и толстые каштановые косы, уложенные на голове тяжёлой короной, и родинку над маленьким нежным ртом, и пушистые, загнутые вверх ресницы.

Больная кротко улыбнулась, отложила в сторону круглые пяльцы с натянутым на них кусочком полотна, на котором мелькнул яркий хвост фантастической птицы, вышитой гладью. И вдруг её веки заметно дрогнули. Смотря куда-то мимо Агнички, она словно в испуге затеребила худыми руками край простыни и натянула её до самого подбородка. Удивлённая девушка обернулась. Подходили врачи. Мать шла впереди, шла странно, неестественно приподняв острые плечи. На её щеках и гладком лбу проступили землистые пятна — они появлялись в минуты глубочайшего волнения. С закушенной нижней губой мать остановилась возле новенькой больной, молча раскрыла историю болезни и долго рассматривала анализы, отвернувшись к окну.

— Климова… Что случилось с вами, Климова, — наконец спросила она, и голос её прозвучал с непривычной сухостью. Агничка насторожилась. Брови Кондратия Степановича задвигались потревоженными мохнатыми гусеницами. Ранцов встрепенулся, с любопытством уставился на больную. Среди остальных прошёл шёпот недоумения.

Климова продолжала молчать. Мать, шагнув ближе, слегка потянула из её рук простыню.

—  Давайте посмотрим вас, Климова…

Нет, тут было что-то не так! Что-то произошло или происходило… Умные, добрые пальцы хирурга вели себя по-необычному. Пальцы словно куда-то торопились — их чуткие кончики, притрагиваясь к бледной коже больной, не то брезгливо, не то от боли вздрагивали, точно коснувшись чего-то неприятного или острого.