А в Калькутте привёл на палубу двух ребятишек, брата и сестру, отмыл, накормил и на прощание нарядил в новые белые рубашки.

— Ты же сыну купил! — говорил наш повар Вася.

— У меня сын пионер, — отвечал боцман, — он и сам бы поделился. — И Годунов поворачивался к стоявшей на полке среди книг фотокарточке сына — Правда?

Теперь боцман шагал, упираясь головой в бомбейские небеса и отмахивался от шумных продавцов мангуст, черепах, засушенных кобр и заводных мартышек.

— Боцман, смотри крокодил! — кричал кто-то из наших, подбрасывая в руках коричневого лакированного крокодила.

Годунов отстранялся ладонью: «Хорош! Но не надо».

— Боцман, джинсы! В самый раз на Петьку! — звал запыхавшийся Вася и прикладывал мальчишечьи джинсы к своему солидному животу. Но боцман разводил руками:

— Тоже мне удивил! Вдруг боцман заглянул в потрескавшуюся дверку одной лавочки. Постоял секунду-другую, протиснулся в неё, и, последовав за ним, мы словно очутились на прохладном дне океана: в тускловатом голубом подвальчике на полках розовели раковины, стояли громадные морские звёзды, топорщили иглы морские ежи… Но главное, над ними, развернув паруса, покачивался под вентилятором великолепный трёхмачтовый фрегат. Сквозь прорези в бортах смотрели точёные пушечки, по бокам от бушприта темнели лакированные якорьки.

Боцман, протянув руку, спросил: «Сколько?»

Смуглый хозяин-малаец назвал цену, и Вася охнул:

— Ого, вся зарплата! А на часы?

Однако боцман взял в руки корабль. Любуясь, подержал его на ладони, подул в паруса. И, выложив деньги, с парусником под мышкой шагнул на улицу.