Он шагал по набережной, как Гулливер. Встречные мальчишки с восторгом кричали что-то, может быть: «Попутного ветра!» А Вася, стараясь не отстать от боцмана, говорил:

— Ну уж этот-то подарочек при попутном ветре доплывёт до Владивостока! Правда, если боцман его где-нибудь не оставит…

— Ну уж дудки! — возражал боцман. — Этот парусник только Петькин.

Но ветер выпал нам совсем не попутный. Вышли мы в океан, налетел шторм, волны сошлись зелёными глыбами, занесли наш теплоход к небу и швырнули ко дну. Тяжёлый груз накренился, брёвна на палубе заёрзали, двинулись к борту, кто-то охнул: «Ну, всё!» Но боцман, удерживая брёвна ломом, изо всех сил крикнул: «Крепи тросы!»

Мы работали по колено в бурлящей воде, стягивали узлы, набивали крепче тросы, а мимо нас, то где-то высоко вверху, то в глубокой зелёной бездне, проносились другие застигнутые бурей суда. Всё ревело, ухало, громыхало…

Наконец мы вышли из шторма на чистую воду, и боцман, отираясь рукавом, сказал:

— Ну, кажется, порядок!

Но в каюте боцмана всё было вверх дном. Подушка в раковине умывальника, туфли и костюм — будто собирались бежать — у порога… А фрегат, прекрасный фрегат, лежал на полу, развалившись пополам, и бамбуковые шпангоуты торчали сквозь его обшивку.

— Вот тебе и доплыли, — сказал Вася. — Тут без мастера не обойтись.

Боцман помолчал и согласился:

— Без мастера не обойтись, это точно!

А через несколько дней, разыскав у плотника куски бамбука и клей, Годунов устроился с фрегатом на палубе под окнами камбуза. Всё свободное время, пока шли мы через Индийский океан, боцман резал бамбук на планки, наждачил их, связывал, клеил. И мы радовались: фрегат не только оживал, он становился больше, выше, стройней…