— А собака, обождите, вырастет, все тряпки у вас погрызет.

— Они у нас недолго жить будут, — усмехнулась Люда, — только до конца строительства.

— Куда собрались?

— В кино. В Сосновку.

— Ненадежный он человек, — подумав, сказал Никодим Павлович, обращаясь к Василисе Михайловне. — Так и будет по свету бегать со своими чемоданами. Никакого хозяйства не наживет… Сегодня по радио передавали, залетел к нам американский самолет…

— А девять умножить на двадцать шесть, получается двести тридцать четыре, — перебила его Люда, — два, три да четыре — опять девять. Почему это, Никодим Павлович?

Он помолчал, барабаня по столу белыми пальцами, потом вдруг резко поднялся и, не попрощавшись, пошел в сени. Через минуту вернулся, взял со стола гостинец и пошел снова, но, дойдя до порога, остановился и сказал:

— А девять на одиннадцать — девяносто девять. Дурак он по самые уши.

Только после ухода Никодима Павловича Люда спохватилась, что времени уже много и кино в Сосновке, наверное, началось. Но она все сидела у окна, глядя на розовое от вечерней зари займище, на пересохшую старицу Дона и гладила Монитора. Монитор повизгивал на ее коленях, скучал по хозяину, и Василисе Михайловне было жалко и внучку и щенка. Наконец, когда на улице совсем стемнело, Люда сняла платье, бросила его на спинку кровати и легла спать.

— И хорошо, что он не пришел, — сказала она бабушке, — погода плохая, до Сосновки пять километров. Пусть этот шагающий экскаватор один ходит.

Но по голосу ее Василиса Михайловна поняла, что внучке очень обидно.

Ночью пришел Володя, принес какой-то камень, положил на стол. Василиса Михайловна не стала его расспрашивать ни про камень, ни про то, почему задержался; только поджала губы, чтобы показать свое неудовольствие, и пошла на кухню подогревать борщ. Возле печки она возилась долго, стучала рогачом и думала: «Пусть посидит да прочувствует свою вину». Но, войдя в камору, она увидела, что Володя спал сидя за столом, положив голову на руки. Рядом с ним на скамейке спал Монитор. Услышав ее шаги, Володя проснулся.