Василиса Михайловна со страхом посмотрела на свою тень и проговорила:

— Да такую бомбу наши не дадут кинуть.

— А они, думаете, спрашивать станут? Вон вчера в газетах был напечатан меморандум.

— Что? — еще больше пугаясь, спросила Василиса Михаиловна.

— Меморандум, — таинственно повторил Никодим Павлович и, обтерев руки платком, в котором были принесены раки, поднялся из-за стола. — Ну, мне пора. Кажется, дождик?

Все трое молча прислушались, глядя в темные окна. По крыше стучал дождь.

Никодим Павлович надел фуражку, попрощался и, уверенный, что Люда после сегодняшнего вечера стала еще больше удивляться его учености, пошел в сени.

Накинув пуховую шаль, Василиса Михайловна проводила его до крыльца, предупредила, чтобы он нагнул голову, потому что во дворе развешаны веревки для сушки белья, и остановилась у порога, слушая осторожные, удаляющиеся шаги. Вечер был темный. Тихо и печально шумел дождь. Вдалеке хлопнула дверь, шаги смолкли. «Кис-кис-кис», — позвала Василиса Михайловна, кутаясь в шаль, и ей казалось, что с кошкой случилось что-то недоброе и что кто-то чужой стоит за плетнем. Наконец мокрая кошка прошмыгнула в сени. Василиса Михайловна заперла дверь на крюк и задвижку и пошла спать.

— Хоть и ученый человек, а всю душу бередит своими разговорами, — сказала она внучке с досадой. — Скорей бы порешали вы с ним.

— Неужели ты все еще думаешь, что я пойду за него? — ответила Люда. — Ох ты, бабушка, бабушка. Ты уж не хлопочи за меня. Я большая стала.

Все-таки сердечная у Василисы Михайловны внучка, хоть и любит на людях насмешничать. Да и насмешничает не со зла, а когда ей немного совестно или стеснительно.

Василиса Михайловна легла с тревогой на сердце. Раньше спокойно было в станице, тише: до ближней станции надо было идти сто верст.