И Василиса Михайловна заметила, что Владимир, напустив на лицо безразличное выражение, поглядывал украдкой на внучку.

— На учительницу выучусь, куплю кровать с шарами, — сказала Люда.

— Далеко больно загадываешь.

— Это хорошо, что далеко загадывает, — проговорил Владимир, — а так проживать день за днем — скучно. Только небо коптить.

— Я вот не загадываю, — немного обиделась Василиса Михайловна, — а живу себе да работаю на ферме. И люди не жалуются.

— Загадывай не загадывай, — добавила Люда с усмешкой, — а все равно, как Никодим Павлович говорит, земля упадет на солнце.

— Ничего, — сказал Владимир. — Придет время, ликвидируем и эту опасность.

«Вот ведь — ни о чем не задумается, — Василиса Михайловна начала сердиться. — Уж и землю куда хочешь направит».

Пошли спать. Прислушиваясь, как гость ворочается, привыкает к дивану, Василиса Михайловна думала о том, что было время — и она загадывала далеко вперед, а ничего из загаданного так и не получилось. Было их в семье шестеро — все девчонки. Как отца убили под Цусимой, так мать стала отдавать дочерей замуж без разбора — лишь бы кто взял. Василисе Михайловне достался проезжий лесничий. Вышла она за него и загадала — хозяйство налаживать, да года не прожила, забрали мужа на войну в Галицию; вернулся он в шестнадцатом году больной — легкие сожгло газами, все, что было нажито, пошло на леченье, а проку не было: покашлял-покашлял — да и помер. И осталась Василиса с младенцем, сыном, одна в самые трудные, голодные годы. Но и тут загадала — выучить его, сделать человеком. Намучилась, натерпелась всего, а своего добилась. Сын выучился и женился на образованной, стал работать в Ленинграде, стал переводы слать, по сто двадцать рублей в месяц. Будто все наладилось, а тут снова война, Ленинград окружили фашисты — и погибли оба: и сын и его жена. Пришлось ихнюю дочку Люду взять к себе. Все войны Василиса Михайловна помнила не по годам, а по родным: японская война — когда отца убили, империалистическая — когда муж помер, Отечественная — когда сын с женой погибли.