— Нет, — быстро ответила она. — А что?

Но он не сразу объяснял, о чем его просили, а обыкновенно заводил разговор в сторону, чтобы слушатели имели время поломать голову и убедиться, что до того, до чего дошел своим умом Никодим Павлович, им никогда не дойти. И поэтому он спросил помолчав:

— Спал-то этот полуношник у вас где?

— На диване.

— Не надо бы класть на диван. Сотрется обивка… Пружины согнутся…

— Да он не толстый, — заметила Люда, щуря глаза. — Если бы вас положить, тогда правда пружины поломались бы…

— А плащ оставлен не по забывчивости, а со значением, — продолжал Никодим Павлович, пропуская, по обыкновению, ее слова мимо ушей. — Вот он высмотрел, где что лежит, и пошел. А теперь нагрянет среди ночи, скажет, за одеждой пришел, и вы обязаны ему открыть. А с ним, может, еще двое или трое…

— Ну что уж вы говорите, — поежилась Василиса Михайловна.

— Живете вы на краю, крика вашего не слыхать.

Василиса Михайловна посмотрела в окна. Вечер был ясный, и на фоне светлого лунного неба неподвижно чернели ветви одиноких тополей, и черные тени, как нарисованные, лежали на дороге. Луна светила ярко, и во дворе, казалось, можно было читать газету. На улице послышались шаги. В дверь постучали.

— Ну вот. Я вам говорил, — сказал Никодим Павлович, встал и почему-то надел фуражку.

— Иди-ка ты, Люда, — торопливо заметила Василиса Михайловна, — скажи, чтобы днем приходил. Скажи, что спать ложимся…

— Сейчас я его пугну, — усмехнулась Люда и пошла в сени. Вскоре там послышался разговор, смех.

— Смотри-ка, пустила, — растерянно развела руками Василиса Михайловна. — Вовсе не слушается девка…

Вошел Владимир, на этот раз в пиджаке и без кепки.

— Хотите чайку? — спросила Люда, поглядывая то на Никодима Павловича, то на бабушку и едва сдерживая смех.