— Откуда ты знаешь? Серафима сказала?

— Нет… Да… Она мне так не говорила… Но я поняла… Она знает его с детства и очень хвалила его.

— За что же?

— Она и меня хвалила. Она сказала, что я умница и правильно сделала, что обратила на него внимание. Его ждет большое будущее. Чего ж мы стоим? Идем!

Мы опять зашагали.

— У Серафимы много лет была балетная студия, и его привели к ней маленьким мальчиком, — продолжала она. — Мать привела, Серафима хорошо знает его мать. Он отлично танцевал, но сейчас отбился от балета. И она не осуждает его. Она говорит, что теперь есть вещи нужнее танцев…

Я постарался вернуть ее к тому, что меня особенно поразило.

— Нет, ты скажи, что это значит: решится здесь, а не на фронте? Что решится?

— Все, — ответила Варя. — Когда белые подойдут к самому городу, в городе начнутся события.

— Какие?

— Она не сказала какие. Она много раз повторяла, что не имеет права рассказать… И на случай этих событий в городе должны оставаться люди. Понимаешь, настоящие люди. И Леву Кравеца оставили, чтобы защищать город, когда начнутся события…

— Это она тебе сказала, что его оставили, чтобы защищать город?

— Нет, так она не говорила. Но это ясно.

Она отвечала мне уверенно, с некоторой даже надменностью, с пренебрежением к моей недогадливости.

Все, что я услышал от нее, очень меня взволновало. Я был покорен ее властным тоном. И все же я продолжал сомневаться. Мне очень не хотелось идти к Леве Кравецу. И когда номера домов, мимо которых мы шагали, перевалили наконец через сотню, я заколебался опять.

— Тут что-то не то, — сказал я.

— Что не то?

— Не тот он человек, чтобы его оставили для такого дела. Он трус. Помнишь, как он побледнел, когда я вскочил на бильярд?

— Он вовсе не побледнел. Ты зол на него, потому что дрался с ним, — сказала она.