Но раздражал тон этой женщины, ее рыжие лакированные ногти, тень презрения и недоброжелательства в вялых бесцветных глазах.

И я спросил ее грубовато:

— Может, бог сэкономил на вашем сердце?

Рядом с ней сидел человек непонятного возраста, ему можно было дать и двадцать, и тридцать лет. У него был вздернутый нос, влажные выпуклые губы, над которыми висели тонкие азиатские усы. Все его лицо казалось слепленным из разных частей, плохо пригнанных друг к другу. Чужеродной казалась и шапочка, красовавшаяся на затылке. Такие круглые шапочки, вероятно, носили французские франты еще до войны.

Одет он был в синюю шелковую рубаху, выпущенную поверх брюк, напоминавших турецкие шаровары.

Он вприщур смотрел на женщину и кивал в такт ее словам иссиня-черной гривой волос.

Мои слова рассердили его не на шутку. Он вскочил со скамьи, смерил меня взглядом петуха, готового кинуться в драку, но тут же сел на место.

Женщина взглянула на своего защитника и улыбнулась:

— Вы правы, милый. Не стоит ссориться. Не из-за чего. Не только меня пожалели наградить любовью. Общая беда.

Человек в синей рубахе протестующе покачал головой.

— Вот как? — усмехнулась женщина, и в ее глазах вспыхнули любопытство и заинтересованность. — Полагаете, что даже такая старуха, как я, может зажечь кого-нибудь любовью?

— Старая солома жарче горит! — выпалил франт с усердием дурака. — Да и не старуха вовсе!

Женщина поморщилась, но через минуту кокетливо даже взглянула на франта:

— Ваша непосредственность просто обезоруживает!

Ночью я вышел на палубу, чтобы послушать море. За бортом медленно и могуче перекатывались волны, били в деревянные бока корабля, забрасывая на палубу водяную мелочь. В чистом черном небе горела без жара луна, и казалось, что она, торопясь и подпрыгивая, несется вслед за кораблем.