Я кончил писать и набил табаком трубку. Спросил:

— А отчего не спите? Поздно.

Она не ответила сразу. Достала из ватника такую же, как у меня, прямую трубочку, раскурила ее и, покашляв, сказала глухо:

— Ночи у старухи — как версты в степи. Конца им нет.

Выслушав, что́ я сказал, вдруг с любопытством поглядела на меня, даже придвинулась ближе.

— Вот по выговору слышу — земляк ты мне. С севера ведь?

— С севера.

Она опять замолчала, зябко поводя плечами. И без ее вопроса было видно, что к строителям она попала случайно, — человек здесь не коренной, пришлый.

Огромная, казалось, прозрачная лупа висела над нашими головами, заливая зыбким светом урочище Кос-Тума. За горбатым землянками урочища лежала пустыня Бет-Пак-Дала — мертвая, как пепел, земля, придавленная тишиной.

Я собрался уходить.

— Погоди, — проворчала старуха, — не сидится вам, молодым. Надолго ли сюда?

— На сутки. Завтра ночью — на Балхаш.

— А-а... — Женщина, казалось, колеблется. — Так ты приходи завтра. К вечеру. Поболтать охота. Не откажешь?..

Я сказал, что приду.

Весь следующий день бродил по строительным участкам и, тишком ругая жару, знакомился со всякими людьми и писал обрывки фраз в книжечку.

Вечером, отмывшись от соленой пыли, вспомнил о старухе и заспешил к ее землянке.

Костерок горел на прежнем месте, и женщина сидела возле него, изредка затягиваясь из трубки и покашливая.

— Пришел? А я думала — плюнешь. Много ли корысти от старой бабы?

Я не знал, что сказать ей, а она больше ни о чем не спрашивала. И мы молчали, и курили трубки, и изредка взглядывали друг на друга.

— У меня к тебе докука есть, — внезапно сказала она. — Душу отвести хочу.

Погрызла обкусанный мундштук трубки, пробормотала: