Было холодно. Ленинградский поезд стоял почему-то с потушенными огнями, и она почти с ненавистью смотрела на темные металлические вагоны.

— Ты когда-нибудь встречал женщин-пьяниц? — спросила она его, держа за руку.

Он думал о чем-то своем и ответил механически, не вникая в тон вопроса:

— Нет, не встречал.

— Я запью, когда ты уедешь.

— Не болтай лишнее, Том, — заметил он спокойно.

— Я ненавижу сейчас эти вагоны, и проводницу, и машиниста. Они увозят тебя за тридевять земель — и улыбаются, курят, едят, будто ничего не происходит на свете. Какое-то всеобщее и глупое равнодушие.

— Тебе не холодно? — спросил он, увидев, что Тамара распахнула пальто. — Застегнись.

Нил произнес эти слова обычным ровным голосом, и Тамара вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха, а вечерний сумрак приобрел странный желтовато-ржавый оттенок. «Он нисколько не любит, — подумала она, — ему просто жаль меня. Так можно пожалеть любого, даже первого встречного человека».

Потом Нил стал рассказывать, как ему приятно будет работать в глухом краю, где на каждом шагу — и руда, и уголь, а может быть, — даже и газ. Да, да, чем леший не шутит, — он, Нил, найдет газ, и тогда можно будет согреть и заселить все Заполярье, далекую холодную окраину страны. Ах, как это хорошо — жить вот так, засучив рукава, жить для всех, чтоб тебя не скоро забыли люди.

— Правда ведь, Том?

Она не расслышала вопроса, но послушно кивнула головой:

— Да, да...

Товарищи, пришедшие проститься с Нилом, болтали в стороне и делали вид, что все идет как следует.

Она пожала руку Нилу и, проходя мимо мужчин, сказала:

— Идите. Он, кажется, сильно замерз со мной.

И пошла медленной неестественной поступью по деревянным, обитым железом ступенькам перекидного моста.

По дороге домой купила бутылку водки и, придя в маленькую комнатку, которую снимала у старой, уже оставившей сцену оперной артистки, заперлась на ключ.