— Ну и человек! Великолепная каракульча, нежная, шелковая, небывалого цвета — ему не нравится!

Глеб отвечал деловито:

— Меняю шкуру недоношенного барана на обыкновенные человеческие волосы. Согласен даже с небольшой лысиной.

— С ума сошел! Такую-то прелесть!

— Ну, возьми, пожалуйста, на шубу, на воротник.

Бродили. Слушали, как стучит в лесу дятел, толкали машину, застрявшую в колее развороченной дороги. Смотрели, как солнце уходит с побледневшего неба, как ветер раздувает темный огонь листвы, бросает его в зеленую хвою. Глеб знал удивительно дикие места…

Будто внезапный озноб, нападал на Алену страх.

— Скорей обними. Крепче, крепче. Ты не приснился, ты существуешь? Я, кажется, во сне тебя чаще вижу теперь, — шутила Алена.

Работать! «Нет надежней средства от потери равновесия», — говорит Руль. Попробуй-ка потеряй равновесие на уроке движения! Идешь по дощечке на метр от пола, она подбрасывает, пружинит, как стальная, а тебе еще нужно свободным голосом петь «Волга-реченька» и при этом рассчитать, чтоб дойти до конца доски к концу куплета. Да вдруг еще Руль крикнет: «Назад!» — и тут же изволь, не прекращая пения, повернуться на танцующей доске. «Хорошо двигающийся актер должен уметь мгновенно изменить движение, если изменились обстоятельства». Руль делает ударение на «мгновенно».

Насколько же легче сохранить равновесие на прыгучей доске, чем в жизни! Работать, работать! Хочется и Бесприданницу. Еще с Лилькой обе мечтали. Ой, непросто сыграть! Жить ей нечем — ни работы, ни друзей, даже мать ненастоящая. Только любовь. Любовь предала. Как у Лильки… Человек живет по инерции. И вдруг возвращается любовь. И подлее прежнего предает. Как это у Блока? «И даже рифмы нет короче простой, крылатой рифмы смерть». Смерть. Вниз с обрыва. «И нет сил… Расставаться с жизнью совсем не так просто». Как должно быть человеку страшно, чтобы решить: «Уж если быть вещью — быть дорогой, очень дорогой». И обрадоваться смерти. Лилька хотела жить. Как бы она сыграла Бесприданницу!..