Трамваи, подвывая и дребезжа, скатывались с моста, фыркали грузовики у светофора. Густо двигались пешеходы. Мелькали на мосту красные галстуки школьников. Важный дядя с заграничным портфелем деловито вышагивал на толстом каучуке. Две девушки в ядовито-зеленых пальто дробили каблучками. Тетеньки с кошелками разных мастей торопились в очередь.

Куда девать силы? Что делать? Все будто ждешь чего-то, а чего? Так было и на целине, только там в суматохе поездки беспокойство это сразу уходило. А здесь… так трудно без Глеба!

Даже думать о нем хорошо. А сидеть рядом, близко чувствовать его, смотреть на него… Кажется, что особенного? И что смотреть-то? Все наизусть выучено, знакомо, как свое: мускулистая темная в светлых волосках рука, узловатый шрам повыше локтя, сильное плечо под немыслимо белой рубашкой. Почти сливаются с загаром волосы. Концы торчат вверх — им вообще положено круто виться, а он…

Еще при Лике приехал к ним в общежитие с мокрыми после купания волосами. Среди разговора то и дело проглаживал руками голову ото лба к затылку. Волосы просыхали, светлые пряди лихо свертывались в кольца.

— Глеб, как здорово у вас волосы! — воскликнула Глаша с завистью.

Он сердито прижал их ладонями.

— Ужасно… Всю жизнь мучаюсь… всегда затягиваю…

Первый раз девушки видели спокойного, сдержанного Глеба неловким, чуть ли не расстроенным. А из-за чего? Все четыре дружно расхохотались.

— Кошмар! Капитан второго ранга, можно сказать, солидный научный кадр!.. — Глаша даже руками всплеснула. — Мне бы ваше мученье! Вместо шестимесячной!..

— Вы — девушка! А мужчине эти локоны… в оперетте только…

Смеху конца не было.

Короткие витки на затылке всегда притягивали Аленину руку — запустить пальцы, прочесать «против шерсти», накрутить локонов. Глеб не мог оторваться от руля и был беззащитен.