— Не корчи идиота!

— Родители у тебя золотые…

Джек резко перебивает Огнева:

— Оставим в покое предков. Кстати, не они, а советская действительность воспитала меня.

— Между прочим, и мы — действительность. Почему ты так мило ждешь, выйдет или не выйдет наш театр? Наблюдатель? Тебе ни жарко, ни холодно?

«Ему не безразлично!» — хотела вступиться Алена. Но Джек действительно ведет себя странно…

В первый же день учебного года Таранов пригласил к себе бригаду «целинников».

Развалился по-домашнему в удобном директорском кресле, дружелюбно оглядывал студентов, вопросы задавал метко, с умом. Но едва заговорили об организации молодежного театра, лицо Ивана Емельяновича изобразило скуку.

— Высокая патриотическая идея. Да ведь… По себе ли дерево-то рубите? Курс-то неполноценный.

— Что за бред? — Это вырвалось до того угрожающе; Алена сама смутилась.

Директор ласково рассмеялся, но взгляд небольших глаз, почти белых на загоревшем лице, не казался ласковым.

— Ух, стригунок норовистый! Малочисленный ваш курс. И прием в тот год маленький, да потери… — Он вздохом показал свою печаль о Лиле. — Да еще все ли поедут? — Как бы взвешивая на мясистой ладони что-то почти невесомое, Таранов усмехнулся. — Разве же это театр?

Олег весело возразил:

— А пусть нам добавят четыре-пять человек московских выпускников.

— Так для государства-то, — снисходительно, как детям, объяснял директор, — для государства целесообразнее направить полноценный курс из Москвы.

— Количество не синоним полноценности. А спаянность, работоспособность мы доказали в поездке. И мысль эта, и на целине уже нас… — Огнев говорил сдержанно, но глаза выдавали возмущение.

Таранов перебил:

— Всю документацию вашу изучил, вплоть до грамоты крайкома комсомола. А на мысль патенты не выдаются. — Он затянулся, легко пошутил: — Всяко бывает: Америку открыл Колумб, а осваивали другие.