— Вот и наши! — говорит Зина.

Агния, Глаша и Сережа с двумя авоськами идут по траве от дороги.

Когда собираются все, невыносимо не хватает Лильки. Небо какое странное, светлое. А привыкла — уже не чужое.

— Штампованная ограда, серебряная, завитая, грубый крест разве не оскорбляют чувства? — рассуждает Валерий.

— В воспитании, конечно, нет мелочей, — тоже тихо гудит Огнев. — Только театр, где зрителю холодно вешают на нос мораль или купеческой пышностью оскорбляют Шекспира, картины — иллюстрация к тезису, неудобочитаемые романы — куда страшнее. «Кладбище идей», — говорил Алексей Толстой, но это и кладбище чувств… Очень интересно в физиологии…

— Хорошо всё сделали. — Агния села возле Алены. — Закрыть бы крест и ограду.

— А мы сейчас Рудного видели из автобуса. С сыном шел. Похож на него мальчишечка — красивый, — рассказывает Глаша.

— Лично я доволен. — У Сергея и в жизни безапелляционный тон Кулыгина. — И жду от него несомненно большего, чем от Галины Ивановны.

— Галочка, конечно, не даровита — педагог слабенький, но такая душевная… Мне жалко…

— Человека, друга всем жалко…

— И дай ей бог счастья там, на Урале…

— А муж у нее какой милый!

— Галочка — существо прелестное. Но в Рудном чувствуется личность.

Пожалуй, Валерий прав.

— Константин Павлович Рудный, — представила его курсу Соколова. — Ученик Николая Яковлевича Линдена и немного мой. Из довоенных выпусков. Краткие анкетные сведения: сразу был принят в театр, которым руководил Николай Яковлевич. В сорок первом ушел на фронт. После войны работал на периферии как актер и режиссер. — Потом обратилась к Рудному: — Хотите что-нибудь сказать?

— А это обязательно? — В вопросе смесь иронии и детской непосредственности.

Соколова засмеялась, взглянула на студентов.