— Мне тоже интересно. — Олег сел подле Алены. — Разошлись. Много лет врозь. Теперь опять вместе. И дети… Сколько за этим… Ведь не с квартиры на квартиру переехать…
— Безусловно, личная жизнь, — мягко вступает Валерий, — она же на все влияет…
А Огнев посмеивается.
— Вся жизнь у человека личная! Что не личное? Работа? Или дружба? Или ссоры? Целина, что ли? — спрашивает Алена.
Огнев, будто не слышал, смотрит в небо, улыбается:
— Значит, я в меньшинстве. Но меня больше интересуют не его семейные дела, а что он скажет после отчетного концерта.
Ох, скорей бы этот концерт!
* * *— Просматривать будем не в аудитории, а со зрителем, — решила Соколова. — Вам так привычнее. Организуйте шефский. Только всё сами, как в поездке. Я к вам и не зайду — буду полноправным зрителем. Даже обсуждать с вами концерт попрошу Константина Павловича Рудного.
Бригада всполошилась. Конечно, ответные волны из зрительного зала поддерживают, но… Как примет зритель большого города — искушенный, даже избалованный? А папы-мамы? Ох, не все одобряют выбранную дитём профессию! Что скажут они, впервые увидав на сцене драгоценное чадо? И еще этот непонятный Рудный. Нет, хоть и страшно, а со зрителем интересней. Но все ерунда, а вот Соколова уж ничего не пропустит, ничего не простит хоть со зрителем, хоть без зрителя. Скорей бы уж концерт!..
* * *— Открывай лимонад, Сергей. И подгребайте поближе все. Отдышимся… Стихи почитаем потом.
— Подожди, Глафира! — остановил Валерий. — Одно только. Просто о нас написано:
Осень стояла неторопливая, ясная, яркая.
Утрами, по пути в булочную, Алена заворачивала на минуту к ближнему мосту. У реки просторней взгляду. Вставало медленное солнце. Над влажными крышами, над пламенем садов, над рекой таял тонкий дымок, отливал то розовым, то чуть зеленоватым золотом. Вода с каждым днем бледнела и казалась холодней.