Прежде чем откопать бочонок, Люш снял пиджак, чтобы не мешался, бросил его на перевернутый на мостках у амбара желоб и воткнул заступ в промерзшую под зимними ветрами землю. Было до того холодно, что острые звездочки снежинок не кружились в воздухе, а сыпались на землю, словно кто-то кидал сверху пригоршни соли, — ощерилась на прощанье зима-старуха. Люш — большой работяга — при каждом ударе заступа вонзал зубы в нижнюю губу с такой силой, что кровавая полоска сохранялась на ней не один день. Он воображал, будто расправляется со своими врагами из Лаковиште, теми парнями, с которыми Мария знакомилась у двоюродной сестры.

— Вот тебе! Не лезь в чужие дела! — Если бы они и на самом деле лежали в яме, он по меньшей мере дважды заехал бы им по спине. — Хочешь еще? — спрашивал он, поднимая заступ. — Вот тебе! Со мной шутки плохи, я из тебя котлету сделаю!

Бочка была пивная, вместительностью пятьдесят литров, толстой дубовой клепки, с прочными железными обручами. В ней доверху муста — виноградного сусла. Люш отбросил землю, снял прогнившую, заплесневелую солому, которой прошлый год ее обернули, потом стал на колени и попытался ее толкнуть.

Спина у него прямо хрястнула, и он решил взять заступ, чтобы зарыть яму, из которой, точно пена, валил пар, но вдруг с удивлением заметил, что бочка сама собой покатилась по двору прямиком к кухне. Бочка катилась, тяжело перепрыгивала через обломки кирпича, сплющивала смерзшийся навоз и наконец, ударившись о колоду, на которой рубили дрова и резали птицу, покатилась назад. Остановилась у плетня, медленно повернулась в ямке и снова — кубарем — к воротам, куда как раз въезжал присланный за табаком грузовик. Шофер по имени Джордже, двадцатилетний парень в комбинезоне танкиста со множеством накладных карманов, ничего не понимая, притормозил и загудел. Бочка ударилась о передний бампер грузовика и покатилась назад. Казалось, в ней спрятался ребенок, он сучит ножками — вот она и катается по двору.