— Папа! Турчанка! Идите сюда! Глядите, какое чудо! — кричал Люш. — Да маму с Илинкой позовите. Ну и сволочь! — яростно выругался он, позабыв, что рядом родители. — Будто черти в нее набились!
— Это что ж, она сама катится? — удивился Джордже.
Сама, — ответил Люш. — И в ней вино — слышишь?
Турчанка с Катериной перекрестились. А Илинка стоит в тоненьком платьице, руки перепачканы в тесте, глядит и смеется. Ничего подобного в жизни не видела. Она быстро кидает под бочку пригоршню орехов. Орехи с треском раскалываются. Люш собирает ядрышки, просит Илинку бросить еще. Высокий, худой, в черных, коротко подстриженных волосах быстро тают снежинки, он в одурении вертится у бочки, подпрыгивает, как Кубрик, машет руками, словно пьяный, которому взбрело в голову потанцевать.
— Осторожней, ноги отдавит!
— Останови ее, дядя Василе, — говорит Джордже, — ведь, если выкатится на улицу, да к «Продтоварам», сама остановится и разольется по бутылкам.
— Да, надо остановить — пора и за погрузку.
К огорчению Люша, Василе Попеску ставит бочку у стены, взбирается на нее, с помощью сверла вынимает деревянную пробку. Из отверстия с бульканьем поднимается мутная волна и стекает по грязной клепке, пятная снег.
— Ведро! — испуганно кричит Люш. — Скорее, не то все убежит!
— Погодите, — остановил Василе Попеску женщин. — Оно так и должно течь. Подпущу туда воздуха — оно утихомирится. И никакого чуда нет в том, что так бочка катилась, — просто в вине не было воздуха, оно бурлило и билось в стенки.
Катерина принесла шланг и наполнила оплетенную бутыль для младшего сына, Дана. Все ринулись к ней с кувшинами и кружками — чертовски сладкий, должно быть, вышел муст, — все, кроме Василе Попеску, который закидывал тюки с табаком на грузовик. Василе двигался медленно, молча — не к добру было это тягостное молчание. Люш, боясь рассердить его именно сейчас — ведь он сам же мог испортить все, что с таким трудом складывал целый день, — выпил муст залпом, только несколько капель упали на свитер, и залез в грузовик — принимать из отцовых рук тюки табака.