Между тем на пороге кухни показался Джордже, он стоял, опершись на дверь, облизывал губы, растрескавшиеся от мороза, и норовил улучить момент, когда Мария, дочка Иордаке Нелерсы, выйдет развешивать белье на проволоке, что тянется до самого навеса, — тут-то он и поднесет ей кувшин вина.

Если он только посмеет, подумал Люш, мысленно проклиная короткую цепь Кубрика, я пропал: вцеплюсь ему в глотку и — прощай Рымник!

Но беда пришла с нежданной стороны: Илинка отправилась в сарай за кукурузной мукой, увидела три хвоста, оторванных от дымчатых шкурок, и прибежала с ними к Василе Попеску.

— Ты только посмотри, — кричала она, заливаясь слезами, — посмотри, как он изуродовал шкурки, из которых ты обещал мне сделать воротничок и подкладку для кожушка! И все на мою горемычную головушку! Да он, того и гляди, сгребет все мои вещи и сожжет их. Хоть бы ты замолвил за меня словечко, коли ты не враг мне!

— Это ты мне врагиня! — набросился на нее Люш. — Хвосты-то, может, мыши обгрызли. Так чего же она меня виноватит, будто я их вырвал!

Ты!.. Ты! — кричала Илинка. — Ты один ходил сегодня в сарай. Доведешь меня, я из-за тебя убегу куда глаза глядят.

— А ты тоже помолчи, — сказал Василе Попеску. — Небось заячьи хвосты — не овечьи.

— Вот именно, — подхватил Люш. — Как-нибудь возьму у тебя ружье и настреляю ей десять зайцев, пускай обдирает их, пока не сдерет кожу себе с пальцев. Тоже мне сокровище— заячий хвост.

В сердцах Илинка бросила ему в физиономию остатки заячьих хвостов.

— Я бы на ее месте тебя камнем, — сказал Василе Попеску и, ухватившись за задний борт, поднял его.

Люш, потупясь, молчал…

— Тебе так холодно будет, — сказал Василе Попеску. — Крикни, чтобы принесли большую шубу.