Лодка приближалась, но плыла она в сторону рисовых полей, будто собиралась свернуть в другой рукав реки.

— Тица! Тица! — как безумный заорал Кирьяк. — Сюда! Сюда!

Лодка слегка подпрыгнула и развернулась, от нее во все стороны разошлись круги, словно кто-то кинул на воду свернутый бухтой канат. В лодке мы увидели не Тицу, а ее отца. Кирьяк шарахнулся и проворно стал взбираться на крутой берег. Жинга присел на корточки, и грянул выстрел.

Тут же последовал другой, как бы преследуя эхо, гулом разошедшееся по всей реке. Из хибарки с криком высыпали цыгане, но Жинга, отбросив ружье, уже плыл обратно, очевидно уверенный, что никто его не видел, во всяком случае — не узнал.

Кирьяк, слегка прихрамывая, вскарабкался на откос. Дробь угодила ему в ляжку, но рана оказалась неглубокой, и он мог двигаться без посторонней помощи.

— Никому не говори, что видел, понял? Никому! — шепнул мне Кирьяк каким-то сиплым, не своим голосом.

Я пообещал, хотя, убей бог, не мог взять в толк, зачем это ему. Цыганки, охая и причитая, перевязали ему ногу, а цыгане шумно бранились, грозили неизвестно кому. Один только Берекет как ни в чем не бывало заглянул к нам и, насвистывая, ушел к себе в конуру, вырытую прямо в земле, близ насоса.

Цыгане угомонились только к полуночи, Кирьяк метался, стонал.

И все же, когда я утром проснулся, его в хибаре не было. Цыгане сказали, что видели, как он поднялся, собрал вещички в узелок, закинул его за спину и ушел по дороге через выжженное поле.

Мы с ним были друзья, все делили пополам, а он ушел, даже не попрощавшись. Вот она, дружба-то! Теперь ищи ветра в поле! Он был из тех людей, кто не выбирает дорог…

После полудня неожиданно приехал Жинга, приехал пьяный и стал шнырять по сторонам звериными глазами. Тут я понял, что он трусит, а я-то считал его смельчаком; напасть из засады по-волчьи, хладнокровно убить он мог, но совладать с собой, унять страх было ему не по силам. Страх пригнал его на место преступления — не оставил ли он каких следов?