— Лишка! — крикнул ей старик. — Хватит пить, захмелеешь!
Она послушалась и отшвырнула бутылку, потом вскочила на ноги, так что раздулась ее старая бархатная юбка, и крикнула младшему брату:
— Урсар, возьми барабан, с которым водишь козу на святки, и бей в него изо всех сил — я плясать буду. К черту войну, спляшу-ка я сегодня нашу цыганскую!
Женщины, сгрудившиеся у огня, позабыли обо всех своих несчастьях и улыбались ее затее. Ведь она молода, думали они, пусть повеселится. Они не сердились, потому что помнили, как сами любили в свое время свадьбы да крестины.
Мой приятель ударил в барабан, и Лишка пустилась в пляс. Никогда до той поры не приходилось мне видеть такой пляски. Откинув назад голову, разведя руки в стороны, прищелкивая пальцами и выгибаясь, она будто летела над утоптанной площадкой перед лачугой — подошвы ее ног едва касались земли, словно под ними были раскаленные угли. Она отступала, сгибая колени, нагнув голову и чуть прикрыв глаза, — так пятится жеребенок на водопое у реки, испугавшись своего отражения в глубине. Она шла на цыпочках, подгоняемая ударами барабана, резко поворачивалась, так, что звенели ее браслеты, и, чуть подняв лицо, устремлялась к двери домика. И когда все уже думали, что она исчезнет внутри, она вдруг останавливалась и снова начинала отбивать дробь пятками. Кончив плясать, она упала на траву, раскинув руки.
Смеркалось, женщины собрались уходить, как вдруг одна старушка сказала:
— Лишка, а что говорит решето про твоего мужа? Ну-ка, поворожи, что-то оно скажет?