Лишка посмотрела на нее, словно та явилась с того света. Ее муж? Да какое дело старухе до ее мужа? Она вдруг побледнела и словно язык проглотила.

И тут женщины забыли, что дома их ждут дела, окружили цыганку, и ей пришлось произнести заговор и надеть решето на кончик ножниц, что я взял давеча из бабушкиного сундука с бельем. Но то ли она устала от пляски, то ли от мыслей о муже ее пробирала дрожь, но только решето выскользнуло у нее из рук и упало. Она попробовала еще раз, прикусив язык, чтобы успокоиться, но и тут ей не удалось заставить его вращаться, как это было до сих пор. Женщины в страхе смотрели на нее и молчали. Молчала и Лишка, хотя по ее лицу видно было, как ей хочется крикнуть, что это неправда, что муж ее жив, должен быть жив, что решето ничего не знает, ему неоткуда знать и все, что она делала сегодня, было обманом. Прислонившись к стене, она печально уставилась в землю, прикрывая одной рукой рот, чтобы удержать крик, рвавшийся из ее груди, а другой — лоб, чтобы умерить боль, которая сверлила мозг.

Женщины хотели приласкать ее, но она вырвалась, и они ушли. Тогда Лишка уткнулась лицом в землю и разрыдалась так, что долго не могла остановиться.

Мы с ее младшим братом стояли рядом, не говоря ни слова. Наконец она повернулась к нам и сказала, задыхаясь от слез:

— Господи, как они глядели, сердце у меня разрывалось на части!

Потом, вспомнив что-то, откинула волосы, пробралась в дом, вынула из кармана спящего отца кошелек с деньгами, отдала его нам и сказала, чтобы мы шли на господский двор и отдали кошелек женщине, у которой утонул сын.

Ночью, когда мы вернулись, Лишки уже не было на кирпичном заводе. Она ушла, взяв с собой скрипку, оставшуюся от мужа.

— Цыганка, — говорили люди, — захотелось уйти, вот и ушла…

Через четыре месяца Лишка возвратилась домой в сопровождении жандармов. Ее схватили у линии фронта, и никто не хотел поверить, что она ищет своего мужа.