— Пей! — кричал он. — Пей! Согрей нутро! Чего морду-то воротишь? Пей, согреешься, заснешь… А ежели по совести сказать, батя, ты уже свое отжил…

До города оставалось с час пути, не меньше. Целая вечность! А что потом?.. Потом-то?.. Потом батя оставит ему огороды, денег будет — пруд пруди. Что ему тогда Марин — тьфу!

Дорога все не кончалась, а куда бежала — неведомо. Один жеребец захромал, подковой засекся, ну и ладно, лишь бы не околел.

До слуха Петри внезапно донесся звон колокольчика, прозвенел и затерялся где-то позади, в метели; потом опять возник, стал нагонять, разрастаться, заполняя ночь пронзительным плачем.

Петря заледенел. Марин! Марин напал на след! От страха дернул поводья, да так, что лошади встали как вкопанные, сани тряхнуло и снова чуть не опрокинуло. Соскочившая шлея опутала лошадям ноги. Петря, охая, вылез, пошел выпутывать. Колокольчик теперь заливался плачем где-то впереди. Обогнал! Нет, опять подъезжает. Ближе, ближе… Петря нашарил рукою топор. И, потеряв равновесие, повалился прямо на старика.

— Воры! Волки! — заорал он с неподдельным ужасом, сам не понимая, что и зачем кричит. Смертный страх охватил душу.

Лошади понеслись как безумные. И будто затоптали копытами таинственный звон колокольчика…

Очнулся Петря уже в черте города, сам не ведая, как тут оказался. Увидел вдруг над санями, над стариком поднятый шлагбаум.

— Ну, теперича недалеко, сперва к приятелю завернем, потом уж и в больницу. А отлежишься — заберу тебя к себе.

Хриплым голосом старик пробормотал:

— Розы… накрыть… померзли…

Петря исступленно хлестал лошадей. Миновали улицу, другую, въехали на широкий, словно постоялый, двор. Петря выскочил из саней, поднял старика на руки. Глаза у старика огромные, широко-широко раскрыты, снег падает, а он и не щурится. И сам тяжелый, как мешок свинца…

— Батя… Слышь, батя… — прошептал Петря.

Но ответить было некому. Петря выпустил тело и зажал руками уши. У ворот стояли сани. И гремели, надрывались безумные колокольцы…