Темнело.

Сани быстро неслись по пустынной, запорошенной снегом, ухабистой, опасной дороге. Зловеще и угрожающе завывала вьюга. Жутко становилось на душе от этого воя. Но обратно уже не повернешь. А ну, как Марин пустится в погоню? Холодный пот прошиб Петрю, он нашарил топор, придвинул, чтобы под рукой был. Старика катало и подбрасывало в санях, как чурку.

— Ляг на живот, теплее будет, на вот ракии хлебни. До ночи в город доберемся, может, и того раньше…

— Повороти, сил моих нету! — взмолился отец. — Коченею… Как только тебя земля носит?..

И молча, без слез заплакал. Он не понимал, куда его везет Петря, старался высвободить из-под кожуха руки, поймать повод, повернуть коней обратно. Сено громко шуршало, скрипело. Где человек родился, там и помирать должен. На что ему доктора?

— Петря, останови! На што мне город?

— Доктора там больно хорошие!

Старик не услышал. Сердце едва-едва билось, отдаваясь в висках редкими, глухими ударами, нестерпимо болели отмороженные уши. Не было под рукой ни теплой шали — укутать шею, ни горячих кирпичей — отогреть ноги.

А Петря разогревался ракией. Он уже ничего не соображал, один лишь неистребимый страх преследовал его. Перед глазами неотступно стоял Марин. Только бы не догнал, только бы поспеть! Петря оглядывался, всматриваясь в дорогу, напряженно прислушивался. Да где там разберешь? Где услышишь? Только вьюга выла, свистела, швыряла в лицо снег, слепила глаза. Носилась она кругами, рыдая и хохоча, будто тут хотела похоронить, тут и отпеть. Прямо перед собой Петря увидел дышло — куст, что ли, или столб? Кони шарахнулись в сторону, и Петря, не совладав с ними, выронил поводья. Сани накренились, старик чуть не вывалился в снег. Петря быстро поймал поводья, дернул, выправил сани. Рук он не чувствовал, дул на них, чтобы отживели… Старик молчал. Не замерз бы. А ракия на что? Петря сунул старику бутыль.