От двора Иордаке Нелерсы их отделяла низкая изгородь, и, чтобы сосед не бранился — зачем он пялит глаза на его владения, Люш забрался в скирду, там была пещерка, потому что часть соломы уже вынули для скота. Согнувшись в три погибели, вдыхая горьковатый запах старой соломы и мышей, он улыбался и наблюдал за Марией. В красной шерстяной шапочке, натянутой на уши, она бежала по двору, чтобы выбросить мусор и набрать воды из колодца. В нескольких шагах от него на содранной с бревна коре сидела на часах толстая кошка, уставившись куда-то остекленевшими глазами. Люш дважды пискнул по-мышиному, чтобы посмотреть, как у нее дыбом встанет шерсть и напрягутся лапки. А Мария шла спокойно, не подозревая, что за ней наблюдают. Про себя он посмеялся при мысли, что вечером станет ее передразнивать: покажет, как она в сердцах била о край ямы совком, потому что от совка не отставали картофельные очистки. Марии не было дома целых три дня. И все три дня Люш был сам не свой от тоски и сомнений: вдруг она снова отправилась к двоюродной сестре в Лаковиште, ведь та уже не раз звала ее, хотела познакомить с парнями. А сегодня ночью — было полдвенадцатого, и этот безобразник сверчок, разнежась в тепле, снова завел свою песню — что-то подсказало ему: Мария вернулась, она дома, в своей комнате. Он встал и тихонько свистнул в окно. Она вышла, крадучись, как привидение, чтобы отец не заметил.
На ней был один тонкий свитер, и она дрожала от холода и не хотела говорить, куда ездила. Он обнял ее, и, когда, целуя, прикусил ей губу, она вскрикнула. Ее волосы, тело, даже ее дыхание — все отдавало шелковицей, и в этот момент Люш понял: никуда она не ездила, просто забралась в дупло шелковичного дерева и наблюдала за ним — станет он искать ее или отправится к другим девушкам?