«А я знаю, где ты была, Мария».

«Где?»

«В дупле. На шелковице. Меня испытывала».

Мария рассмеялась, торопливо поцеловала его в губы и убежала домой. И тут же наверху, в комнате Иордаке Нелерсы, зажегся свет: наверно, проснулся от их шепота, закурил цигарку…

Вдруг Люш явственно услышал шаги. Кто-то подошел к его убежищу, чуть не на живот ему поставил корзину и теперь быстро сгребал в нее солому, засыпая Люша половой. Золотистая пыль стояла столбом, от нее захотелось кашлять.

— Жуй медленно, — послышался голос отца, — не заглатывай.

И тогда, оторвав свой живот от полной корзины, Люш предстал перед Василе Попеску. Толстые губы Люша бессознательно шевелились, будто он и вправду жевал что-то, а не пытался сплюнуть пыль.

— Стало быть, вот чем ты угощаешься! — сказал Василе Попеску.

— Чем? — растерянно произнес Люш.

Василе Попеску не ответил. Перешагнул через кору, где устроила свою засаду кошка, и оказался в соломенной пещере, рядом с Люшем. Отец был высокий — головой задевал за стреху, ему пришлось ползти на карачках, чтобы не засорить глаза. Полз и сердился, потому что решил: сын не иначе как отыскал айву, что с прошлого года хранилась в соломе, не зря ведь он так торопился, даже перепрыгнул через собаку, значит, открыл тайну.

Люш отодвинулся в сторонку и с интересом ждал. А во дворе у соседа Нелерсы Мария, отыскав полоску прочного льда, расставила руки и весело по нему катилась, юбка прилипла к ногам, и были видны красные от холода коленки.

Нет, айва не тронута, так и лежит в тайнике у столба, вокруг которого сложена скирда. Василе Попеску проделал колею в мякине, рыхлой и теплой, как опилки, только что вышедшие из-под пилы, стал вынимать ее. Так заманчиво выглядели эти большие золотистые плоды, что Люш улыбнулся. Их запах смешался с запахом пшеницы, затерявшейся в полове, мгновенно разлился в морозном воздухе, и от этого закружилась голова.