— Складывай а-йву в корзину, — приказал Василе Попеску. — И ешь. Небось для вас хранил-то.

— Папа, — в голосе Люша звенело счастье, — ты самый лучший отец на всей земле. Ей-богу!

Они шли к кухне, держа в руках корзину. Если Илинка скажет, что я и в самом деле еду в Рымник, отдам ей свою порцию, решил Люш. Отца спросить он не решился. Обычно Василе Попеску говорил мало и не слишком любил шумное веселье. Люш, узнав, что действительно едет, может, и не удержался бы — запрыгал на одной ножке, закричал бы от радости, а Василе Попеску это явно не понравится, и он, пожалуй, еще отменит свое решение.

Люшу хотелось поехать в Рымник, потому что от приятеля своей сестры — от Тити Торофляке — он слышал, будто появились такие зажигалки, которые, если на них нажмешь, играют четыре песни подряд. Да он сто леев растранжирит и купит целых три штуки. А вечером они встретятся с Марией, он потихоньку нажмет на колесики, и Мария так и обомлеет, когда услышит из его кармана музыку.

Но Илинка не желала с ним разговаривать. Муку она уже просеяла и теперь, стоя на коленях у края стола, заквашивала тесто. В кухне было только одно оконце, и, когда входишь со двора, она кажется полутемной.

.— Обозвал меня дурой, так не приставай. И то сказать, дурак из дураков тот, кто с дураками водится. Уходи, оставь меня в покое. Если не уйдешь, позову маму.

— Тише ты, — сказал он, понижая голос. — Так вот: если узнаю, что ты меня обманула с Рымником, я твоему Тити Торофляке ноги переломаю. В эту субботу на балу стенку будешь подпирать, а твой Тити на больничной койке лежать будет.

— Да ну его!