Никишка ускорял шаг.
— Тебе для спекуляции кое что осталось — смотри, браток!
Никишка пошел на рысях.
— Ой, какого объездил! — всплеснула руками Анюта, и глаза ее с интересом обратились к Сорокопудову.
— Ну, не мешает поужинать… Ну-ка, сдоба! — обратился он к Насте.
Все посмотрели на него, насупившись. Слишком далеко вторгается этот человек в жизнь коммуны. Но это не Дедюлин, этого не вытащишь за ноги.
— Ну и кряжи у вас! Здесь не только три тысячи пудов, здесь десять тысяч излишков! Под суд, под суд вас всех, к чортовой матери! Чего вы смотрели? Ну ладно, дело поправимое. Я уж дал телеграмму, чтоб встречали красный обоз. Я всем на вас указывал: смотрите, коммуна все излишки отдала. Я всех извозчиков в Лесоватке мобилизовал. Давайте, ребята, гармонистов созовем. Песни разучим. Как въезжаем в какое село — песняка. Давайте частушек хлебных насочиняем!.. Ну-ка, ты говорят, гармонист!
Алексей нахмурился.
— У меня гармонь сломана…
— И-и, неужели? Что ж ты раньше не сказал! Да я бы теперь уж ее поправил! Я же гармонии когда-то делал!
Алексей чуть не заплакал с досады и стыда: гармонь была в совершенной исправности.
И вот хмурые, против собственной воли, все восемь кашеедов сидят и поют:
Сорокопудов буйно дирижирует, и рыжая голова его пылает на восходящем месяце.
* * *Все коммунары стояли растерянные, улыбающиеся. Утро — свежее, с ветерком и росой — играло на их лицах. Рыжий хватался за живот и покатывался со смеху.
— Черти, за кого ж вы меня приняли? Ха-ха-ха! А я смотрю: что они частушки, как в церкви поют, на похоронный лад! А им хлеба жалко!
— Да нет…
— Ну, какое там…
— Ладно, ладно, я сразу догадался. Ну чудаки! Вы уж думали, я все дело вам завалил, в гроб вогнал, ограбил… Ух ты, мол, рыжий чорт, вот этим бы вальком от плуга бы тебе по темени… Верно? Верно, ведь?!