Федя и Катерина сидели на пчельнике притихшие. Ферапонт один ушел в поле. Никитка объяснял Алексею.

— Это почему ж отдаем? Нет такого права! Нам чего дали? Эх, вы, то-то кашееды. Я бы этого рыжего взашей. Нет, с вами каши не поешь. Это вы теперь на моих кроликов только и надеетесь?

Алексею надоела его нудная болтовня. Ему так все осточертело, что засосало под ложечкой. Взять да напиться бы!

Ферапонт дошел до самого седьмого оврага, на дне которого умер Свеча. Он остановился.

«Этот бы все отдал, и радости его не было бы конца, что послужил стране. Никто из ребят не имеет и частицы его света. Тянет их земля, достаток. И верно — кашееды! В конце концов — что нам сделается? Четыреста рублей отдадим стране. Всей артелью мы заработаем в лесу эти деньги в месяц. Коммуна не развалится. Потрудней немного будет. Здесь в нас играет самый примитивный эгоизм. Признаться, и мне жалко. И, пожалуй, мне немножко боязно не за себя…» Он улыбнулся.

Здесь мысли Ферапонта приняли совсем иной оборот и уже ничего общего не имели с делом хлебозаготовок.

Вечером еще издали заметили приближение Сорокопудова. Он шел, размахивая руками, а за ним семенил Никишка Салин, запинаясь, снимая шапку, прижимая ее к груди и что-то бормоча.

— Тебе дорога советская власть? — громовым голосом спрашивал Сорокопудов.

— Дорога…

— Ну, тогда чего же? — он продолжал итти дальше.

Никишка не отставал. Отсчитав сто шагов, Сорокопудов снова останавливался и повторял:

— Тебе дорога советская власть?

— Дорога, — совсем упавшим голосом отвечал Никишка.

— Ну, тогда чего же… утром запрягай, — и снова шел.

У самых ворот коммуны Никишка спохватился, видя наблюдающих за этой сценой ребят, надел шапку и, приосанившись, тихо пошел обратно.

— Смотри, дядя Никифор, брось раздумье, а то я тебе еще кое что подсчитаю!