На острове стоит Биржа. Она выдвинула вперед, к ростральным колоннам, два сторожевых охранения – две группы серокаменных сидящих усталых богов, похожих на ратников ополчения конца империалистической войны и сестер милосердия.

Дальше Кунсткамера, бок Университета, Кадетский корпус, сквер, в котором, как палец, торчит обелиск, потом темное здание Академии художеств и перед ним спокойные, маленькие, гранитные, неярко блистающие на весеннем солнце сфинксы.

– Сколько труда, – сказал Алексей Максимович.

– Красивый город, – ответил Рокитский. – Знакомый, хорошо описанный, – среди этих зданий русская литература лежит, как язык во рту.

– Красиво сказано, но несколько противно, – ответил Горький. – И неправильно. Тут о строителях нет ничего, а способности творцов – это только концентрация трудовых достижений рабочего коллектива, рода, племени.

– Я художник, – ответил Рокитский. – Вижу, красиво.

– Да, красиво. Адмиралтейство захаровское замечательное здание. Захаров много работал в своей жизни, всё трещины чинил. А вот, оказывается, какое построил, чего мог достичь.

– Скромный, говорят, был человек.

– Человечество трудом своим пользоваться не умеет. Лев Николаевич говорил, что силы человека, не только умственные, но и физические, безграничны. А мешает человеку неправильно понятая любовь к самому себе. Самого себя любит, на себя одного пашет, и что с таким человеком сделать – не бить же его?

– А вот Захаров думал про себя, что он просто техник, на других работал и создал чудо.

– Я Исаакия люблю.

– Исаакиевский собор красив, только он ненастоящий. Выдут из железа, как пузырь из мыла. Мне собор Василия Блаженного с Никольской башни показали, так, как его Иван Грозный смотрел. Очень простое здание, со строгим планом.

– В Исаакии детали хорошо проработаны.

– Был у меня купец знакомый. Покупал он канделябры, потом их развинчивал на детали и собирал из кусков украшения – сразу из всех стилей, по своему желанию.