Исаакий золотился в синеве, высоко подымаясь над весенними деревьями сада.

– Все же очень красив.

Все было тихо, празднично. Пестро и весело, как в детстве.

Алексей Максимович Горький стоял у перил и смотрел из-под плоских полей черной старомодной шляпы на Неву зоркими серыми глазами.

Справа темнела, вылезая из воды, невысокая шершавая стена Петропавловской крепости, к которой на повороте было прицеплено маленькое гранитное гнездо – не то как украшение, не то как сторожевая будка.

Стена крепости поворачивалась от реки и к северу шла уже кирпичной.

Над стеной возвышался высокий шпиль Петропавловского собора. На нем, взявшись рукою за крест, смотрел вниз золоченый ангел, проверяя: что это там делают люди, для чего матросы вывесили флаги, чему радуется город?

– Мне физически нравится, – сказал Алексей Максимович, – что в этом городе нет городовых. Как будто я шофер и со всех улиц сняли тумбы.

– Посмотрите, Алексей Максимович, как чайка лежит на ветре – будто голос певца на оркестре.

Алексей Максимович посмотрел.

Над рекою, положив крылья на ветер, летали как будто освобожденные от веса чайки.

– Хорошо, – сказал Алексей Максимович. – Очень хорошо, Иван Николаевич. Такое хорошо, которое на двух «о», как на двух колесах: на Волгу хочется.

Текла необозримая Нева.

– А в крепости Чернышевский сидел два года и роман писал про то, какие прекрасные вещи мы построим.

– Когда построим, Алексей Максимович? Воду ведрами на шестой этаж носим.

– Жалуетесь вы, будто писатель какой-нибудь.

Уже темнело, по парку гуляли пары.

Алексей Максимович смотрел на них внимательно и дружелюбно.

– Боится себя человек. Лев Николаевич раз читал «Хаджи Мурата». Описано было, как едут в ущелье по реке всадники. Ущелье узкое, и над головами всадников толчками двигается узкая звездная река. Прочел, снял железные очки, протер, сказал: «Как хорошо написал старик...» Взял карандаш и вычеркнул.