Эх, как было не сообразить, что если кто выдаст его, так именно козленок! Но было уже поздно. Из уст Мариам вырвался пронзительный возглас, точно слуха ее коснулась ужасная весты.

— Что это? Козленок в хурджине? Зачем? Куда ты его тащишь?

Она быстро подошла к воротам, широко распахнула их, и перед растерявшимся Гвади выросла ее величественная фигура. Взгляд больших черных глаз Мариам упал сначала на хурджин. Затем она внимательно с головы до ног оглядела самого Гвади.

— О-о!.. А я-то дивлюсь, куда этот молодец пустился ни свет ни заря? И невдомек мне, что нынче пятница! — сказала она и, не ожидая ответа, яростно обрушилась на Гвади: — Значит, по-прежнему по базарам таскаешься, несчастный бродяга? Вместо того чтобы лишние трудодни заработать, вместо того чтобы оправдать заботу товарищей да обуть сирот своих, от работы отлыниваешь? Куда тащишь козленка? — засыпала она его гневными вопросами. — Отвечай же: куда несешь козленка?

И вдруг, невесть откуда, в эту самую минуту возле Мариам появился верный страж ее усадьбы — взъерошенная, с задранным хвостом Мурия: «Что это, дескать, за хурджин и кто там блеет?»

Гвади был коротко знаком с дворнягой и поддерживал с нею добрососедские отношения.

Мурия узнала Гвади, — вставшая дыбом шерсть улеглась, собака с удивлением взглянула на хозяйку: «Это же наш Гвади! Неужели ты не узнала?»

Гвади на всякий случай отступил подальше. Однако снисходительное поведение Мурии придало ему мужества. Он вытянул вперед руки, замахал ими в знак протеста.

— Брось, Мариам! Если веришь мне хоть чуточку, не думай этого…

И завел обычную песню: доктор-де вызвал впрыснуть лекарство, только ради этого и собрался он в город. Нельзя не пойти, совсем селезенка замучила, не избежать ему, видно, злосчастной судьбы покойного отца…