Через несколько дней вал навигации в эфире достиг силы среднего шторма. Корабли с востока были на подходе. Басовитые морзянки судовых передатчиков врывались в эфир даже там, где раньше была тишина и треск электронных разрядов. Но на всем северном побережье спокойно стоял лед, и нерпы грелись на нем, и бродили медведи. Только южный шторм мог взломать его и угнать на север. Южного ветра ждал центр, им интересовались Тикси и Магадан.

…И однажды ночью южный ветер пришел. Они проснулись от ровного гула. Тонко запела антенна, стены домика стали вздрагивать, как будто по ним били кулаком. Через час гул перешел в свист. Они связались с восточной поляркой. На ровном галечниковом мысу ничто не сдерживало ветер, ветер отрывал гальку и бил о стены полярки. На острове ветер не отрывал гальки, но стрелка анемометра, который вынес Маков, застыла на сорока метрах в секунду. На сорок пятом метре ветер сбил мачты.

Первые сутки они не могли их поставить. На вторые тоже. На третьи сутки ветер стих и сразу же сменился плотным туманом. Брусчатки антенны были переломаны. Они соединяли куски все так же "внакладку", укрепляя их гвоздями, и часто били молотком по пальцам. Страшно хотелось спать.

Часов через шесть мачты стояли. Печка их давно уже, может быть, сутки, не горела. Сомин чертыхался, снимая мокрую одежду: его два раза сбивало в лужу среди камней, Виденко открыл коньяк, последнюю бутылку. Но коньяк нешел в горло, был горький, пах противно лекарством. Маков сидел у операторского стола в одном нижнем белье. Началась его вахта. Виденко засыпал, положив под голову забинтованную руку.