— Не городишко, город. Хороший город. Красивый… был.
— Да, видать, ему досталось… Ребя, смотри, смотри, вон справа какой домина — насквозь просвечивает… Мать честная, одни стены!.
— А труба-то, труба, будто обгрызли ее! Снарядом, что ли?.. Гражданка, а что это он поджег?
— Не знаю… Там комбинат текстильный… «Большевичка».
— Это — чьи ситцы знаменитые?
— Не только ситцы… Он, он и горит. Вот беда-то!
— Не горюй, обожди. Сейчас мы дадим фрицу духу.
Клубы дыма становились все темнее, все гуще. Не отрывая от них глаз, женщина тихо вздохнула:
— Опоздали. На границе надо было духу-то давать.
Пожилой боец, большой, усатый, прочно стоявший в машине на широка расставленных ногах да еще ухитрявшийся при этом, несмотря на тряску, держать в кулаке цигарку, единственный среди всех своих товарищей хранивший на лице тяжелый зимний фронтовой загар, хмуро посмотрел на женщину.
— Опоздали… То легко в машине гутарить, — произнес он на сочном певучем диалекте, что звучит в городах Донбасса. — Опоздали там или не опоздали, а как весь что ни на есть фашизм, матери его черт, да разом, да сзади, да исподтишка тебя по затылку трахнет, не сразу в себя придешь… Какие Гитлер державы за неделю с ног валил… Опоздали!
Он докурил цигарку до самых пальцев, концы которых уже пожелтели, прислюнил, достал из кармана кисет и последние оставшиеся табачные крошки ссыпал обратно. Машину крепко встряхнуло. Все присели, иные даже попадали на дно кузова. Усатый боец, продолжая стоять, снисходительно усмехаясь, смотрел на поднимавшихся ребят.
— Сочки… Пальбу-то настоящую, чай, только на охоте и слыхали.
Машина обгоняла пехотинцев, что цепочкой тянулись по обочинам, придерживая рукой винтовки, опережала артиллерийские упряжки, влекомые заиндевелыми конями, над крупами которых, как над прорубью, курился парок. С трудом вытаскивая валенки из снега, обочиной бежали телефонисты, оставлявшие на сверкающем насте едва заметную нитку провода. Натруженно тарахтя мотором, ломил по целине гусеничный трактор. Он тащил сколоченные из бревен сани, на которых вырисовывался под брезентом ворох какого-то военного добра… Несмотря на мороз, с раскрасневшихся лиц бежал пот — казалось, все, кто спешил в этот студеный день к городу, только что вышли из бани.