Огороды кончились, путь стал ровней. По рядкам обезглавленных или обгорелых деревьев, по телеграфным столбам да по печным трубам, торчащим из снега, можно было догадаться, что машина въехала на улицу пригорода. Самой улицы не было. Не было и тротуаров. По тропкам, протоптанным в снегу, все гуще и гуще шли раненые. Брели они в одиночку, группами, поддерживая друг друга. Женщина привстала и каждого из них встречала и провожала тревожным взглядом.

— Шо, гражданочка, чи сынок на фронте? — участливо спросил усатый.

— Муж, — тихо ответила женщина.

— Пехота-матушка?

— Сапер.

Раненые были уже не похожи на тех, какие бывали в дни отступлений. Не чувствовалось в них ни растерянности, ни подавленности. Даже сейчас вот, ковыляя с палочкой или неся на дощечке поврежденную руку, подвязанную к шее широким бинтом, они не лишились наступательного пыла, охотно отвечали на вопросы и сами живо интересовались окружающим.

— Ну, как там? — спрашивали их с машины.

— Потек, дьявол… Окружили — так сам потек. Уходит… Ну и дали же мы ему прикурить!

— Город сильно знищен? — интересовался усатый.

— Да уж поизмывался над ним Гитлер.

— Что ж, усё освободили?

— Не беспокойся, и тебе работы хватит… За речкой зацепился. Стреляет, собака, дыхнуть не дает.

— Эй, куда под технику прешь! С дороги, марш, марш, марш…

— Мне бы сойти тут, — робко сказала женщина, когда машина, выбежав на набережную Волги, свернула влево.