— А ты что хотел, — нахмурился перебежчик, — чтоб я от белых шел и справку с печатью нес — к тебе иду?

— М-да… конечно… может, и так… — немного растерялся Кучма. — Ладно, айда. Там разберутся.

Впрочем, он сначала обыскал офицера, но, кроме пустого бумажника и кисета, ничего не нашел.

Под неодобрительное ворчание Крученого Кучма и Вострецов направились в центр Дюртюлей — большого башкирского села, раскинувшегося между Белой и трактом Бирск — Мензелинск. Штык конвоира почти упирался в спину задержанного.

Кучма привел Вострецова в один из самых больших домов села. Ткнув сапогом дверь, пропустил офицера в избу и, увидев на лавке за столом комиссара полка, перекрещенного ремнями, приставил винтовку к ноге.

— Так что дозволь доложить, Васюнкин: шпион.

Военный на скамье обвел медленным взглядом задержанного, постучал пальцами по столу.

— Документ.

Было комиссару лет девятнадцать, в глазах с кровью лежали неподкупность и злая чугунная усталость. Он повторил нетерпеливо:

— Документ сюда!

Кучма вспомнил, что справка Вострецова у него, передал ее комиссару. Прочитав бумажку, Васюнкин поднял голову, обжег прапорщика бешеным взглядом красных глаз, спросил:

— Задание? Зачем через фронт?

Офицер, усмехаясь, посмотрел на мальчишку, проворчал:

— К красным шел.

— Так… Значит, играть будем. Тогда богу молись.

— Уши у тя законопачены, что ль? — вновь усмехнулся офицер. — Я те русским языком говорю, к своим иду.

— «Свои», господин доброволец, в Златоусте да в Омске. А тут мы.

Он снова постучал костяшками пальцев по столу, приказал Кучме:

— Отведи к реке — и в расход! Некогда мне возиться с их благородием.

Пленный внезапно сжал лапу так, что побелели пальцы, поднес кулак под нос комиссару.