Потом вдруг проворчал:

— А ты плюнь на то, Роман Иванович, право, плюнь. Болтают. И патроны, и махорку получишь сполна.

Покосившись на Вострецова, внезапно предложил телефонному собеседнику:

— Сядь на коня и скачи ко мне. Жду.

Послушал ответ и сказал, не меняя тона:

— Ты, чай, знаешь, что такое приказ? Так вот, это — приказ. На коня — и ко мне.

Отодвинув от себя громоздкий телефон, повернулся к Вострецову, и тот решил, что можно говорить.

— Рожден я, как в бумаге значится, в Казанцеве, близ Дюртюлей… — начал он было свою повесть, но Вахрамеев махнул рукой: «Помолчи!»

Комбриг расчистил на столе место и негромко крикнул в соседнюю комнату:

— Иван Семенович! А, Иван Семеныч!

Тотчас распахнулась дверь, и появился пожилой красноармеец с лихо закрученными усами и в аккуратной одежде.

— Здесь я, Николай Иваныч.

Однако, увидев постороннего при орденах и погонах, смутился, вытянул руки по швам, поправился:

— Слушаю, товарищ комбриг.

— Вот что, Иван Семенович, — распорядился Вахрамеев, — принеси-ка ты вот этому хмурому дяде поесть.

Спросил у Вострецова:

— Давно ел?

— Давно.

Снова повернулся к ординарцу.

— Найди что-нибудь. Побольше. Все понял?

— Так точно, — с неудоумением глядя на прапорщика, отозвался боец. — Побольше.

— Ну вот и давай, голубчик.

Проводив взглядом красноармейца, вздохнул.

— Сытый голодному не пара. Да и Сокка подождать надо, скоро пожалует. А иначе вам повторяться придется.

— Кто это — Сокк?

— Если коротко: герой, каких мало.

— А некоротко?

— А подлинней — вот что: двадцать три года. Весь в ранах. Бесстрашен, самолюбив, властен. Бойцы боготворят его. Да и есть за что — Роман Иванович дело знает тонко, в обвалах битв и событий тверд и всегда находит выход. Железная воля.