Вострецов с любопытством рассматривал офицера.

Первое впечатление осталось не в пользу Сокка. Его голова беспокойно двигалась на тонкой длинной шее, сердитые или, может, злые глаза были полуприкрыты веками, и странным казался голос, полный металла и совершенной уверенности в себе.

Сокк покосился на голую голову Вострецова, усмехнулся, спросил:

— А ты чего, дядя, постригся?

— А для того, племянник, что вшей не люблю, да и причесываться на позициях лишнего времени нет.

— Скажи-ка, все верно, — даже как бы удивился Сокк, ухмыляясь и вымеряя горницу длинными шагами.

— Посиди спокойно, Роман Иванович, — попросил Вахрамеев. — А Вострецов о себе расскажет. Послушаешь?

— Послушаю, ежели без брехни.

На калмыцком лице прапорщика закаменели желваки.

— Брешут собаки, паря, а я не пес. И повремени-ка чуток, не мелькай.

Сокк побледнел от обиды, вскочил со скамьи, но внезапно рассмеялся.

— А ты, я вижу, язва, дядя!

Вахрамеев поспешил вмешаться в перепалку.

— Садись, Роман Иванович. И помолчи. Начинайте, прапорщик.

— Можно и начать, — отправляя пустую трубку в рот, согласился Вострецов. — Рожден, стало быть, в Казанцево в одна тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. Тридцать пять лет, выходит, без малого. А вот кто мои родители, а также брательники и сестры…

Уже наступила ночь, дважды заходил в горницу ординарец, жестами оповещая — «ужин!», но Вахрамеев, в свою очередь, подавал знаки, чтоб не мешал, а принес еду на всех. Однако и потом к тарелкам никто так и не прикоснулся.

Повесть Вострецова была уже в полном размахе, когда в горницу без стука вошел человек в кожаной куртке, перепоясанной солдатским ремнем.

Комбриг кивнул вошедшему, а Сокк привычно бросил ладонь к козырьку буденовки, и Степан понял: это кто-то из штабного начальства, а может, и комиссар бригады.